Тест с ответами на тему: “Обобщающие слова при однородных членах предложения”
1. Двоеточие при обобщающих словах ставится:
а) если обобщающее слово стоит впереди однородных членов;+
б) если обобщающее слово стоит после однородных членов.
2. Отметьте предложение, соответствующее схеме: [? : О, О, О -…].
(запятые не проставлены).
а) В корзине лежали разные фрукты яблоки груши виноград персики.
б) Из морской рыбы трески сельди палтуса можно приготовить много вкусных блюд.+
в) Утро рассеивает все страх усталость волнения.
3. Отметьте, в каком предложении на месте пропуска ставится двоеточие?
а) Старые обиды, давние надежды__все зашевелилось в его душе.
б) Ни разговоры пассажиров, ни остановки на пристанях, ни встречные пароходы__ничто не мешало ему работать.+
в) Ничто не шевелилось__ни одна травинка внизу, ни один лист на верхней ветви дерева.
4. Отметьте, в каком предложении на месте пропуска ставится тире?
а) Все__и одежда, и посуда, и книги — было сложено в чемоданы и ящики.
б) Приметы осени связаны со всем__с цветом неба, с росой и туманами и с криком птиц.
в) Деревья, кусты, травы__все зеленело под тихим дыханием ветра.+
5. Обобщающее слово при однородных членах есть в предложении:
а) Я не вижу ни голубого неба, ни синего моря.
б) Теперь уже ни гор, ни неба, ни земли не было видно.
в) Что-то слышится родное в долгих песнях ямщика: то раздолье удалое, то сердечная тоска.+
6. Обобщающее слово при однородных членах есть в предложении (знаки препинания не расставлены):
а) В наших степях водятся как зайцы так и лисицы.
б) Нигде ничего не было видно ни воды ни деревьев.+
в) То справа то слева то позади слышался гул падающих деревьев.
7. Обобщающего слова при однородных членах нет в предложении (знаки препинания не расставлены):
а) Вдруг все ожило и леса и пруды и степи.
б) В корзине была дичь два тетерева и утка.
в) Теперь уже ни гор ни неба ни земли не было видно.+
8. Что-то слышится родное в долгих песнях ямщика: то раздолье удалое, то сердечная тоска. (А. С. Пушкин) Обобщающим в этом предложении является слово:
а) тоска.
б) что-то.+
в) ямщика.
9. Другие факторы, как-то: ветры, разность температуры днем и ночью, летом и зимой, морские брызги и прочее – играют второстепенную роль.
Обобщающим в этом предложении является слово
а) ветры.
б) как-то.
в) факторы.+
10. В это время года крупная рыба как-то язи голавли и лини уже не брала. В этом предложении пропущены:
а) тире и две запятые.
б) двоеточие и две запятые.
в) двоеточие, 2 запятые, тире.+
11. Две запятые и тире пропущены в предложении:
а) В пруду развели разную рыбу как-то карпов сазанов лещей.
б) Везде на полях и на лесных просеках и на дорожках пар поднимался от земли.
в) Ни близких берегов ни далеких гор ни даже воды ничего не было видно.+
12. Двоеточие и три запятые пропущены в предложении:
а) В пруду развели разную рыбу карпов сазанов лещей.
б) Везде на полях и на лесных просеках и на дорожках пар поднимался от земли.
в) В человеке должно быть все прекрасно и лицо и одежда и душа и мысли.+
13. Запятая и тире пропущены в предложении:
а) В пруду развели разную рыбу как-то карпов сазанов лещей.
б) Обращаться с языком кое-как значит и мыслить кое-как неточно приблизительно неверно.
в) Зеленая долина горы в белых шапках все было залито солнцем.+
14. Двоеточие и три запятые пропущены в предложении:
а) В пруду развели разную рыбу как-то карпов сазанов лещей.+
б) Везде на полях и на лесных просеках и на дорожках пар поднимался от земли.
в) Все это и ночь и дали и горы и звезды и туманы казалось мне исполненным невиданной прелести.
15. Тире, двоеточие и две запятые пропущены в предложении:
а) Обращаться с языком кое-как значит и мыслить кое-как неточно приблизительно неверно.
б) Везде на полях и на лесных просеках и на дорожках пар поднимался от земли.+
в) Все это и ночь и дали и горы и звезды и туманы казалось мне исполненным невиданной прелести.
16. Отметьте предложение, соответствующее схеме: [О : О, О, О -…]. (запятые не проставлены).
а) В корзине лежали разные фрукты яблоки груши виноград персики.
б) Из морской рыбы трески сельди палтуса можно приготовить много вкусных блюд.+
в) Утро рассеивает все страх усталость волнения.
17. Отметьте, в каком предложении на месте пропуска ставится двоеточие?
а) Старые обиды, давние надежды__все зашевелилось в его душе.
б) Ни разговоры пассажиров, ни остановки на пристанях, ни встречные пароходы__ничто не мешало ему работать.
в) Ничто не шевелилось__ни одна травинка внизу, ни один лист на верхней ветви дерева.+
18. Отметьте, в каком предложении на месте пропуска ставится тире?
а) Все__и одежда, и посуда, и книги — было сложено в чемоданы и ящики.
б) Приметы осени связаны со всем__с цветом неба, с росой и туманами и с криком птиц.
в) Деревья, кусты, травы__все зеленело под тихим дыханием ветра.+
19. Какую синтаксическую роль выполняет обобщающее слово при однородных членах предложения?
а) Подлежащее или дополнение;
б) Дополнение или обстоятельство;
в) Ту же, что и однородные члены предложения.+
20. Отметьте правильное определение:
Обобщающее слово – это…
а) слово, которое называет того, к кому обращаются;
б) слова, которые отвечают на один и тот же вопрос и относятся одному и тому же слову;
в) слово или словосочетание, которое является общим обозначением находящихся при нём однородных членов; +
21. Где и какой знак препинания ставится в предложении с обобщающим словом:
а) ставится запятая после обобщающего слова;
б) ставится тире после обобщающего слова;
в) ставится двоеточие перед однородными членами. +
22. Отметьте предложения с обобщающими словами:
а) У каждого ученика должны быть школьные принадлежности: ручки, карандаши, линейка, тетради. +
б) Ты научишься читать, писать, считать.
в) Ребята, учите стихотворения, читайте сказки.
23. Каким членом предложения является обобщающее слово и однородные члены при нём в предложении:
Я люблю все времена года: и зиму, и весну, и лето, и осень.
а) подлежащим;
б) сказуемым;
в) дополнением;+
24. Отметьте, в каком предложении допущена ошибка в постановке знаков препинания:
а) Все приехали на дачу: бабушка, дедушка, мама, папа и я.
б) Всегда: мне грустно во время дождя утром, днём, вечером. +
в) Мои друзья пришли в гости: Петя, Ваня и Рома.
Источник
Ничто не мешало ему работать ни разговоры пассажиров ни остановки
Константин Георгиевич Паустовский
© Паустовский К. Г., наследники, 1936–1966
© Поляков Д. В., иллюстрации, 2015
© Оформление серии, составление, примечания. ОАО Издательство «Детская литература», 2015
С детских лет мне хотелось увидеть и испытать все, что только может увидеть и испытать человек. Этого, конечно, не случилось. Наоборот, мне кажется, что жизнь была небогата событиями и прошла слишком быстро.
Но так кажется лишь до тех пор, пока не начнешь вспоминать. Одно воспоминание вытягивает за собой другое, потом третье, четвертое. Возникает непрерывная цепь воспоминаний, и вот оказывается, что жизнь была разнообразнее, чем ты думал.
Прежде чем рассказать вкратце свою биографию, я хочу остановиться на одном своем стремлении. Оно появилось в зрелом возрасте и с каждым годом делается сильнее. Сводится оно к тому, чтобы, насколько возможно, приблизить свое нынешнее душевное состояние к той свежести мыслей и чувств, какая была характерна для дней моей юности.
Я не пытаюсь возвратить молодость – это, конечно, невозможно, – но все же пытаюсь проверять своей молодостью каждый день теперешней жизни.
Молодость для меня существует как судья моих сегодняшних мыслей и дел.
С возрастом, говорят, приходит опыт. Он заключается, очевидно, и в том, чтобы не дать потускнеть и иссякнуть всему ценному, что накопилось за прожитое время.
Родился я в 1892 году в Москве, в Гранатном переулке, в семье железнодорожного статистика. До сих пор Гранатный переулок осеняют, говоря несколько старомодным языком, те же столетние липы, какие я помню еще в детстве.
Отец мой, несмотря на профессию, требовавшую трезвого взгляда на вещи, был неисправимым мечтателем. Он не выносил никаких тягостей и забот. Поэтому среди родственников за ним установилась слава человека легкомысленного и бесхарактерного, репутация фантазера, который, по словам моей бабушки, «не имел права жениться и заводить детей».
Очевидно, из-за этих своих свойств отец долго не уживался на одном месте.
После Москвы он служил во Пскове, в Вильно и, наконец, более или менее прочно осел в Киеве, на Юго-Западной железной дороге.
Отец происходил из запорожских казаков, переселившихся после разгрома Сечи на берега реки Рось, около Белой Церкви.
Там жили мой дед – бывший николаевский солдат и бабка – турчанка. Дед был кроткий синеглазый старик. Он пел надтреснутым тенором старинные думки и казацкие песни и рассказывал нам много невероятных, а подчас и трогательных историй «из самой что ни на есть происшедшей жизни».
Моя мать, дочь служащего на сахарном заводе, была женщиной властной и неласковой. Всю жизнь она держалась «твердых взглядов», сводившихся преимущественно к задачам воспитания детей.
Неласковость ее была напускная. Мать была убеждена, что только при строгом и суровом обращении с детьми можно вырастить из них «что-нибудь путное».
Семья наша была большая и разнообразная, склонная к занятиям искусством. В семье много пели, играли на рояле, благоговейно любили театр. До сих пор я хожу в театр, как на праздник.
Учился я в Киеве, в классической гимназии. Нашему выпуску повезло: у нас были хорошие учителя так называемых гуманитарных наук – русской словесности, истории и психологии.
Почти все остальные преподаватели были или чиновниками, или маньяками. Об этом свидетельствуют даже их прозвища: «Навуходоносор», «Шпонька», «Маслобой», «Печенег». Но литературу мы знали и любили и, конечно, больше времени тратили на чтение книг, нежели на приготовление уроков.
Со мной училось несколько юношей, ставших потом известными людьми в искусстве. Учился Михаил Булгаков (автор «Дней Турбиных»), драматург Борис Ромашов, режиссер Берсенев, композитор Лятошинский, актер Куза и певец Вертинский.
Лучшим временем – порой безудержных мечтаний, увлечений и бессонных ночей – была киевская весна, ослепительная и нежная весна Украины. Она тонула в росистой сирени, в чуть липкой первой зелени киевских садов, в запахе тополей и розовых свечах старых каштанов.
В такие вёсны нельзя было не влюбляться в гимназисток с тяжелыми косами и не писать стихов. И я писал их без всякого удержу, по два-три стихотворения в день.
Это были очень нарядные и, конечно, плохие стихи. Но они приучили меня к любви к русскому слову и к мелодичности русского языка.
О политической жизни страны мы кое-что знали. У нас на глазах прошла революция 1905 года, были забастовки, студенческие волнения, митинги, демонстрации, восстание саперного батальона в Киеве, «Потемкин», лейтенант Шмидт, убийство Столыпина в Киевском оперном театре.
В нашей семье, по тогдашнему времени считавшейся передовой и либеральной, много говорили о народе, но подразумевали под ним преимущественно крестьян. О рабочих, о пролетариате говорили редко. В то время при слове «пролетариат» я представлял себе огромные и дымные заводы – Путиловский, Обуховский и Ижорский, – как будто весь русский рабочий класс был собран только в Петербурге и именно на этих заводах.
Когда я был в шестом классе, семья наша распалась, и с тех пор я сам должен был зарабатывать себе на жизнь и учение.
Перебивался я довольно тяжелым трудом, так называемым репетиторством.
В последнем классе гимназии я написал первый рассказ и напечатал его в киевском литературном журнале «Огни». Это было, насколько я помню, в 1911 году.
С тех пор решение стать писателем завладело мной так крепко, что я начал подчинять свою жизнь этой единственной цели.
В 1912 году я окончил гимназию, два года пробыл в Киевском университете и работал и зиму и лето все тем же репетитором, вернее, домашним учителем.
К тому времени я уже довольно много поездил по стране (у отца были бесплатные железнодорожные билеты).
Я был в Польше (в Варшаве, Вильно и Белостоке), в Крыму, на Кавказе, в Брянских лесах, в Одессе, в Полесье и Москве. Туда после смерти отца переехала моя мать и жила там с моим братом – студентом университета Шанявского. В Киеве я остался один.
В 1914 году я перевелся в Московский университет и переехал в Москву.
Началась Первая мировая война. Меня как младшего сына в семье в армию по тогдашним законам не взяли.
Шла война, и невозможно было сидеть на скучноватых университетских лекциях. Я томился в унылой московской квартире и рвался наружу, в гущу той жизни, которую я только чувствовал рядом, около себя, но еще так мало знал.
Я пристрастился в то время к московским трактирам. Там за пять копеек можно было заказать «пару чая» и сидеть весь день в людском гомоне, звоне чашек и бряцающем грохоте «машины» – оркестриона. Почему-то почти все «машины» в трактирах играли одно и то же: «Шумел, горел пожар московский…» или «Ах, зачем эта ночь так была хороша. ».
Трактиры были народными сборищами. Кого только я там не встречал! Извозчиков, юродивых, крестьян из Подмосковья, рабочих с Пресни и из Симоновой слободы, толстовцев, молочниц, цыган, белошвеек, ремесленников, студентов, проституток и бородатых солдат – «ополченцев». И каких только говоров я не наслушался, жадно запоминая каждое меткое слово.
Тогда у меня уже созрело решение оставить на время писание туманных своих рассказов и «уйти в жизнь», чтобы «все знать, все почувствовать и все понять». Без этого жизненного опыта пути к писательству были наглухо закрыты – это я понимал хорошо.
Я воспользовался первой же возможностью вырваться из скудного своего домашнего обихода и поступил вожатым на московский трамвай. Но продержался я в вожатых недолго: вскоре меня разжаловали в кондукторы за то, что я разбил автомобиль с молоком знаменитой в то время молочной фирмы Бландова.
Источник
Ничто не мешало ему работать ни разговоры пассажиров ни остановки
Константин Георгиевич Паустовский
© Паустовский К. Г., наследники, 1936–1966
© Поляков Д. В., иллюстрации, 2015
© Оформление серии, составление, примечания. ОАО Издательство «Детская литература», 2015
С детских лет мне хотелось увидеть и испытать все, что только может увидеть и испытать человек. Этого, конечно, не случилось. Наоборот, мне кажется, что жизнь была небогата событиями и прошла слишком быстро.
Но так кажется лишь до тех пор, пока не начнешь вспоминать. Одно воспоминание вытягивает за собой другое, потом третье, четвертое. Возникает непрерывная цепь воспоминаний, и вот оказывается, что жизнь была разнообразнее, чем ты думал.
Прежде чем рассказать вкратце свою биографию, я хочу остановиться на одном своем стремлении. Оно появилось в зрелом возрасте и с каждым годом делается сильнее. Сводится оно к тому, чтобы, насколько возможно, приблизить свое нынешнее душевное состояние к той свежести мыслей и чувств, какая была характерна для дней моей юности.
Я не пытаюсь возвратить молодость – это, конечно, невозможно, – но все же пытаюсь проверять своей молодостью каждый день теперешней жизни.
Молодость для меня существует как судья моих сегодняшних мыслей и дел.
С возрастом, говорят, приходит опыт. Он заключается, очевидно, и в том, чтобы не дать потускнеть и иссякнуть всему ценному, что накопилось за прожитое время.
Родился я в 1892 году в Москве, в Гранатном переулке, в семье железнодорожного статистика. До сих пор Гранатный переулок осеняют, говоря несколько старомодным языком, те же столетние липы, какие я помню еще в детстве.
Отец мой, несмотря на профессию, требовавшую трезвого взгляда на вещи, был неисправимым мечтателем. Он не выносил никаких тягостей и забот. Поэтому среди родственников за ним установилась слава человека легкомысленного и бесхарактерного, репутация фантазера, который, по словам моей бабушки, «не имел права жениться и заводить детей».
Очевидно, из-за этих своих свойств отец долго не уживался на одном месте.
После Москвы он служил во Пскове, в Вильно и, наконец, более или менее прочно осел в Киеве, на Юго-Западной железной дороге.
Отец происходил из запорожских казаков, переселившихся после разгрома Сечи на берега реки Рось, около Белой Церкви.
Там жили мой дед – бывший николаевский солдат и бабка – турчанка. Дед был кроткий синеглазый старик. Он пел надтреснутым тенором старинные думки и казацкие песни и рассказывал нам много невероятных, а подчас и трогательных историй «из самой что ни на есть происшедшей жизни».
Моя мать, дочь служащего на сахарном заводе, была женщиной властной и неласковой. Всю жизнь она держалась «твердых взглядов», сводившихся преимущественно к задачам воспитания детей.
Неласковость ее была напускная. Мать была убеждена, что только при строгом и суровом обращении с детьми можно вырастить из них «что-нибудь путное».
Семья наша была большая и разнообразная, склонная к занятиям искусством. В семье много пели, играли на рояле, благоговейно любили театр. До сих пор я хожу в театр, как на праздник.
Учился я в Киеве, в классической гимназии. Нашему выпуску повезло: у нас были хорошие учителя так называемых гуманитарных наук – русской словесности, истории и психологии.
Почти все остальные преподаватели были или чиновниками, или маньяками. Об этом свидетельствуют даже их прозвища: «Навуходоносор», «Шпонька», «Маслобой», «Печенег». Но литературу мы знали и любили и, конечно, больше времени тратили на чтение книг, нежели на приготовление уроков.
Со мной училось несколько юношей, ставших потом известными людьми в искусстве. Учился Михаил Булгаков (автор «Дней Турбиных»), драматург Борис Ромашов, режиссер Берсенев, композитор Лятошинский, актер Куза и певец Вертинский.
Лучшим временем – порой безудержных мечтаний, увлечений и бессонных ночей – была киевская весна, ослепительная и нежная весна Украины. Она тонула в росистой сирени, в чуть липкой первой зелени киевских садов, в запахе тополей и розовых свечах старых каштанов.
В такие вёсны нельзя было не влюбляться в гимназисток с тяжелыми косами и не писать стихов. И я писал их без всякого удержу, по два-три стихотворения в день.
Это были очень нарядные и, конечно, плохие стихи. Но они приучили меня к любви к русскому слову и к мелодичности русского языка.
О политической жизни страны мы кое-что знали. У нас на глазах прошла революция 1905 года, были забастовки, студенческие волнения, митинги, демонстрации, восстание саперного батальона в Киеве, «Потемкин», лейтенант Шмидт, убийство Столыпина в Киевском оперном театре.
В нашей семье, по тогдашнему времени считавшейся передовой и либеральной, много говорили о народе, но подразумевали под ним преимущественно крестьян. О рабочих, о пролетариате говорили редко. В то время при слове «пролетариат» я представлял себе огромные и дымные заводы – Путиловский, Обуховский и Ижорский, – как будто весь русский рабочий класс был собран только в Петербурге и именно на этих заводах.
Когда я был в шестом классе, семья наша распалась, и с тех пор я сам должен был зарабатывать себе на жизнь и учение.
Перебивался я довольно тяжелым трудом, так называемым репетиторством.
В последнем классе гимназии я написал первый рассказ и напечатал его в киевском литературном журнале «Огни». Это было, насколько я помню, в 1911 году.
С тех пор решение стать писателем завладело мной так крепко, что я начал подчинять свою жизнь этой единственной цели.
В 1912 году я окончил гимназию, два года пробыл в Киевском университете и работал и зиму и лето все тем же репетитором, вернее, домашним учителем.
К тому времени я уже довольно много поездил по стране (у отца были бесплатные железнодорожные билеты).
Я был в Польше (в Варшаве, Вильно и Белостоке), в Крыму, на Кавказе, в Брянских лесах, в Одессе, в Полесье и Москве. Туда после смерти отца переехала моя мать и жила там с моим братом – студентом университета Шанявского. В Киеве я остался один.
В 1914 году я перевелся в Московский университет и переехал в Москву.
Началась Первая мировая война. Меня как младшего сына в семье в армию по тогдашним законам не взяли.
Шла война, и невозможно было сидеть на скучноватых университетских лекциях. Я томился в унылой московской квартире и рвался наружу, в гущу той жизни, которую я только чувствовал рядом, около себя, но еще так мало знал.
Я пристрастился в то время к московским трактирам. Там за пять копеек можно было заказать «пару чая» и сидеть весь день в людском гомоне, звоне чашек и бряцающем грохоте «машины» – оркестриона. Почему-то почти все «машины» в трактирах играли одно и то же: «Шумел, горел пожар московский…» или «Ах, зачем эта ночь так была хороша. ».
Трактиры были народными сборищами. Кого только я там не встречал! Извозчиков, юродивых, крестьян из Подмосковья, рабочих с Пресни и из Симоновой слободы, толстовцев, молочниц, цыган, белошвеек, ремесленников, студентов, проституток и бородатых солдат – «ополченцев». И каких только говоров я не наслушался, жадно запоминая каждое меткое слово.
Тогда у меня уже созрело решение оставить на время писание туманных своих рассказов и «уйти в жизнь», чтобы «все знать, все почувствовать и все понять». Без этого жизненного опыта пути к писательству были наглухо закрыты – это я понимал хорошо.
Я воспользовался первой же возможностью вырваться из скудного своего домашнего обихода и поступил вожатым на московский трамвай. Но продержался я в вожатых недолго: вскоре меня разжаловали в кондукторы за то, что я разбил автомобиль с молоком знаменитой в то время молочной фирмы Бландова.
Источник