Бесполезная работа или почему мы не работаем по 3-4 часа в сутки
Стремительное развитие технологий, произошедшее в течение XX века, вполне могло (и должно было бы) привести к тому, чтобы люди начали работать как можно меньше. Но вместо того чтобы на смену тяжелому труду пришел всеобщий отдых и три часа работы в день, в мире начали появляться мириады новых работ, многие из которых можно назвать социально бесполезными.
Публикуем сокращенный перевод статьи американского антрополога и общественного деятеля Дэвида Грэбера для журнала Strike!, в которой он разбирает феномен существования «перекладывателей скрепок».
В 1930 году Джон Мейнард Кейнс предсказал, что к концу столетия технологии будут достаточно развиты, чтобы такие страны, как Великобритания или США, достигли 15-часовой рабочей недели. Есть все основания полагать, что он был прав: в технологическом плане мы на это вполне способны. И тем не менее этого не произошло, наоборот: технологии были мобилизованы, чтобы найти способ заставить нас всех работать больше.
И чтобы достичь такого положения дел, пришлось создавать рабочие места, которые фактически бессмысленны. Огромное количество людей, особенно в Европе и Северной Америке, проводят всю свою трудовую жизнь, выполняя задачи, которые, даже по их собственному, тщательно скрываемому мнению, на самом деле выполнять не нужно. Моральный и духовный ущерб, нанесенный этой ситуацией, огромен — это шрам на нашей коллективной душе. Однако практически никто об этом не говорит.
Почему же обещанная Кейнсом утопия, которую все с нетерпением ждали еще в 60-е годы, так и не осуществилась?
Стандартное объяснение сегодня заключается в том, что Кейнс не учел массовый рост потребления. Имея выбор между меньшим количеством часов работы и большим количеством игрушек и удовольствий, мы коллективно выбрали последнее. И это прекрасная морализаторская история, однако даже быстрое, поверхностное размышление показывает, что она не может быть правдой.
Да, начиная с 20-х годов мы были свидетелями создания бесконечного множества новых рабочих мест и отраслей, но очень немногие из них имеют какое-либо отношение к производству и распространению суши, айфонов или модных кроссовок. Что же это за новые рабочие места?
Отчет, в котором сравнивается занятость в США в период с 1910 по 2000 год, дает нам следующую картину (и я отмечу, что она в значительной степени аналогична ситуации в Великобритании): в течение последнего столетия количество рабочих, занятых в качестве домашней прислуги, в промышленности и в сельскохозяйственном секторе, резко сократилось. В то же время количество «профессиональных, управленческих, канцелярских, торговых и обслуживающих» работ утроилось, увеличившись «с одной четверти до трех четвертей от общей занятости».
Другими словами, производственные рабочие места, как и предсказывалось, были в значительной степени автоматизированы, но вместо того чтобы позволить массовое сокращение рабочего времени и освободить население мира для реализации собственных проектов и идей, мы стали свидетелями раздува даже не столько сектора «услуг», сколько административного сектора. Вплоть до создания совершенно новых отраслей вроде финансовых услуг и телемаркетинга или беспрецедентного расширения таких секторов, как корпоративное право, академическое и медицинское администрирование, человеческие ресурсы и связи с общественностью.
И все эти цифры даже в малой степени не отражают всех тех людей, чья работа заключается в обеспечении безопасности, административной или технической поддержки этих отраслей. Или, если на то пошло, всего того множества вспомогательных профессий (вроде услуг мойки собак или круглосуточной доставки пиццы), которые существуют только потому, что все остальные люди проводят большую часть своего времени, работая над чем-то другим.
Все это то, что я предлагаю назвать «ерундовой работой», когда кто-то там делает бессмысленную работу только ради того, чтобы мы все продолжали работать. И в этом-то и заключается главная загадка: при капитализме такого происходить не должно.
В старых социалистических государствах, где занятость считалась и правом, и священной обязанностью, система создавала столько рабочих мест, сколько было необходимо (поэтому для продажи одного куска мяса в магазине могло работать три продавца). И это та самая проблема, которую должна была решить рыночная конкуренция.
Согласно экономической теории, последнее, что должна делать компания, стремящаяся к прибыли, — это тратить деньги на работников, которых нет необходимости нанимать. Тем не менее так или иначе, но именно это и происходит. В то время как корпорации могут участвовать в безжалостном сокращении, увольнения неизменно падают на тот класс людей, которые на самом деле создают, перемещают, ремонтируют и обслуживают вещи.
Благодаря какой-то странной алхимии, которую никто не может объяснить, количество наемных «перекладывателей скрепок» в конечном итоге, кажется, увеличивается
Все больше и больше сотрудников обнаруживают, что, в отличие от советских рабочих, теперь они фактически работают 40 или даже 50 часов в неделю на бумаге, но при этом реально эффективно работают около 15 часов, как и предсказывал Кейнс. Все остальное время они тратят на организацию или посещение мотивационных семинаров или обновление своих профилей в Facebook.
Ответ относительно причин сложившейся ситуации явно не экономический — он моральный и политический. Правящий класс понял, что счастливое и продуктивное население, имеющее свободное время, представляет собой смертельную опасность. С другой стороны, ощущение, что работа сама по себе является моральной ценностью и что тот, кто не желает подчиняться какой-либо интенсивной трудовой дисциплине в течение большей части своего бодрствования, ничего не заслуживает, — также чрезвычайно удобная идея.
Размышляя об очевидном бесконечном росте административных обязанностей в британских академических отделах, я пришел к представлению о том, как, возможно, может выглядеть ад. Ад — это совокупность людей, которые проводят большую часть своего времени, работая над задачей, которая им не нравится и не особенно хороша. […]
Я понимаю, что любой такой аргумент вызывает немедленные возражения: «Да кто вы такой, чтобы говорить, какие рабочие места действительно необходимы? Вы сами — профессор антропологии, и в чем же необходимость этой работы?» И, с одной стороны, они, очевидно, верны. Не может быть объективной меры социальной ценности, но что делать тем людям, которые сами убеждены, что их работа бессмысленна? Не так давно я связался со школьным другом, которого не видел с 12 лет.
Я был поражен, обнаружив, что за это время он стал сначала поэтом, а затем солистом инди-рок-группы. Я слышал некоторые из его песен по радио, даже не подозревая, что это он. Блестящий новатор — и его работа, несомненно, осветила и улучшила жизнь людей во всем мире. Тем не менее после пары неудачных альбомов он потерял свой контракт и в конечном итоге, как он выразился, «сделал выбор по умолчанию: пошел в юридическую школу». Теперь он корпоративный юрист, работающий в известной нью-йоркской фирме.
Он был первым, кто признал, что его работа совершенно бессмысленна, ничего не приносит миру и, по его собственной оценке, на самом деле не должна существовать.
Здесь можно задать много вопросов. Например, что о нашем обществе говорит тот факт, что оно порождает крайне ограниченный спрос на талантливых поэтов-музыкантов, но очевидно бесконечный спрос на специалистов по корпоративному праву? Ответ прост: когда 1% населения контролирует большую часть всего мирового богатства, «рынок» отражает то, что считают полезным или важным именно эти люди, а не кто-либо другой. Но даже более того, он показывает, что большинство людей на таких должностях в конечном итоге осознают это. На самом деле, я не уверен, что когда-либо встречал корпоративного юриста, который не считал бы свою работу чушью.
То же самое касается почти всех новых отраслей, описанных выше. Существует целый класс наемных профессионалов, которые, если вы встретитесь с ними на вечеринках и признаете, что делаете что-то, что может показаться интересным (например, антрополог), совершенно не захотят обсуждать свой собственный род деятельности. Дайте им немного выпить, и они начнут тирады о том, насколько бессмысленна и глупа их работа.
Все это похоже на глубокое психологическое насилие. Как вообще можно говорить о достоинстве в труде, когда втайне вы чувствуете, что вашей работы не должно существовать?
Как это может не вызвать чувства глубокой ярости и негодования? Тем не менее особый гений нашего общества заключается в том, что его правители придумали способ, как направить гнев в другую сторону — против тех, кто действительно выполняет значимую работу. Например, в нашем обществе существует общее правило: чем очевиднее, что работа приносит пользу другим, тем меньше за нее платят. Опять же, трудно найти объективную меру, но один простой способ оценить смысл такой работы — это спросить: «Что бы произошло, если бы весь этот класс людей просто исчез?»
Что бы вы ни говорили о медсестрах, сборщиках мусора или механиках, очевидно, что, если бы они в один миг исчезли в клубе дыма, последствия были бы мгновенными и катастрофическими. Мир без учителей или докеров быстро окажется в беде, и даже мир без писателей-фантастов или ска-музыкантов явно будет хуже.
Но не совсем ясно, как пострадало бы человечество, если бы аналогичным образом вдруг исчезли все лоббисты, PR-исследователи, актуарии, телемаркетеры, судебные приставы или юридические консультанты. (Многие подозревают, что мир бы заметно улучшился.) Тем не менее, если не считать горстки хорошо разрекламированных исключений (врачей), правило, названные выше, применяется и выполняется на удивление хорошо.
Еще более извращенным кажется широко распространенное мнение, что так, кажется, и должно быть — это одна из тайных сильных сторон правого популизма. Вы можете наглядно увидеть это в сообщениях таблоидов, которые разжигают негодование против работников метро за то, что они парализовали Лондон во время споров в парламенте, но сам факт, что работники метро могут парализовать весь город, показывает, что их работа действительно необходима.
Но, похоже, именно это и раздражает людей. Еще яснее это заметно в США, где республиканцы добились замечательных успехов в мобилизации недовольства школьными учителями или работниками автомобильной промышленности (а не школьными администраторами или менеджерами автомобильной промышленности, которые на самом деле и создают проблемы) за их якобы раздутые зарплаты и пособия. Как будто им говорят: «Ты и так учишь детей! Или делаешь машины! У тебя есть настоящая работа! И вдобавок ко всему у тебя еще хватает смелости рассчитывать на пенсии и медицинское обслуживание среднего класса?!» […]
Настоящие работники, которые действительно что-то производят, подвергаются безжалостному давлению и эксплуатации. Остальные разделены между безработными (терроризируемым слоем, оскорбляемым всеми) и более широким слоем населения, которому в основном платят за то, что он ничего не делает на должностях, предназначенных для того, чтобы иметь возможность идентифицировать себя с перспективами и чувствами правящего класса и в то же время порождать кипящее негодование против любого, чья работа имеет ясную и неоспоримую социальную ценность.
Понятно, что эта система никогда не создавалась сознательно, она возникла после почти столетия проб и ошибок. Но это единственное объяснение того, почему, несмотря на все наши технологические возможности, далеко не каждый из нас работает по 3–4 часа в сутки.
Источник
Почему человечество прогрессирует, а люди не стали работать меньше?
Коронавирусный кризис вскрыл многие проблемы современного общества и об одной из них, занятости населения, пойдет речь в этом лонгриде.
В 1930 году, в разгар Великой депрессии, Джон Мейнард Кейнс сел за печатную машинку, чтобы написать эссе о потенциальных экономических возможностях своих внуков. Несмотря на повсеместный мрак и безнадегу, британский экономист оставался оптимистичным. В своей работе он предсказывал, что через 100 лет, то есть к 2030 году, общество продвинется настолько далеко, что людям едва ли понадобиться каждый день ходить на работу. Основной проблемой, с которой столкнутся жители большинства развитых стран, будет скука, и людям, возможно, придется находить себе занятия в свободное время между трехчасовыми рабочими сменами внутри 15-часовой рабочей недели.
Будущее, описанное Кейнс, выглядит весьма впечатляюще, однако, если тогда, в 1930 году, средний рабочий в США, Великобритании, Австралии и Японии проводил на работе от 45 до 48 часов в неделю, то сегодня этот срок сократился незначительно, до 38-40 часов. А ведь 30-й год не за горами. Кейнс имеет статус одного из отцов современной экономики, ответственного за то, что мы знаем и думаем о денежно-кредитной и фискальной политике. Он также известен своими долгосрочными прогнозами. «В конце концов, мы все умрем», — говорил Кейнс. Этот прогноз кажется куда более правдивым по сравнению с мечтами о трехчасовом рабочем дне.
Если бы мы в наше время хотели производить столько же, сколько соотечественники Кейнса в 1930-х годах, нам не требовалась бы даже 15 рабочих часов в неделю. Если принять в расчет увеличившуюся производительность труда, то тот же объем производства можно достичь за семь или восемь часов. Этого удалось добиться благодаря столетию автоматизации и технологических достижений: мы можем производить больше вещей с меньшими затратами труда. В этом смысле современные развитые страны ушли даже дальше того, что предрекал Кейнс — нам нужно проработать только половину рабочей недели, описанной экономистом.
Прогресс, достигнутый за последние 90 лет, очевиден не только с точки зрения эффективности использования рабочего времени, но и с учетом того, сколько свободных часов мы получаем. В 1930 году большинство людей так и не достигли пенсионного возраста, трудясь до самой смерти. Сегодня люди в развитых странах долго живут после выхода на пенсию, проводя около трети своей жизни без работы. Особенно если власти не мудрят с пенсионным возрастом, как в одной большой стране. Есть и второй фактор, увеличивающий количество свободного времени: сокращение количества работы дома. Повсеместное распространение стиральных машин, пылесосов и микроволновых печей означает, что среднестатистическая домохозяйка, например, в США выполняет почти на 30 часов меньше домашней работы в неделю, чем в 1930-х годах. Эти 30 часов, конечно, не являются сейчас чистым временем для отдыха. Многие превратили это время во время для обычной работы, но важно то, что благодаря прогрессу в производительности и эффективности мы все имеем больше контроля над тем, как мы проводим наше время.
Итак, если сегодняшние страны с развитыми и развивающимися экономиками достигли (или даже превзошли) уровень производительности, который предсказывал Кейнс, почему 30–40-часовые недели по-прежнему являются нормой? И почему нам не кажется, что многое изменилось с тех пор? Это вопрос как человеческой природы — наших постоянно растущих ожиданий хорошей жизни — так и того, как работа структурирована в разных обществах.
Как считают многие исследователи современного общества, сегодня в мире наступила инфляция образа жизни: люди имеют ненасытный аппетит на большее количество благ. О погоне за материальными благами мы уже писали в нашем предыдущем лонгриде. Кейнс говорил о решении «экономической проблемы борьбы за пропитание», но мало кто предпочел бы согласиться только лишь на простое удовлетворение потребности в еде. Люди теперь словно живут на гедонической беговой дорожке: мы всегда хотим большего. Богатые жители развитого Запада могли бы легко работать 15 часов в неделю, если бы отказались от атрибутов современной жизни: брендовой одежды, огромного числа подписок на платные развлекательные сервисы, вроде Netflix, путешествий, дорогих в обслуживании автомобилей и так далее. Во всем мире уровень жизни людей намного выше, чем в 1930 году, но это практически не сказывается на времени, которое они проводят на работе.
Также теперь все больше людей работают там, где не требуется физический труд на натуральном хозяйстве или промышленности. Чем более продуктивной становится экономика, тем быстрее занятость перемещается из сельского хозяйства и производства в сферу обслуживания. Благодаря технологическому и производительному прогрессу мы можем справиться со всеми нашими жизненными потребностями с минимальными затратами труда, освобождая время для других целей. Многие люди сегодня работают консультантами по психическому здоровью, художниками по визуальным эффектам, бухгалтерами, влогерами. Кейнс предполагал, что увеличение количества свободного времени у людей поспособствует развитию художественных навыков у них, но на самом деле происходит расширение сферы труда, которая теперь просто включает больше видов деятельности, в том числе творческих. Наконец, социальное неравенство также способствует сохранению 40-часовой рабочей недели. Многим людям приходится работать и сверх этого времени, просто чтобы выжить.
Как общество в целом, мы можем производить достаточно материальных благ для всех. Но если распределение богатства не станет более равномерным, очень немногие люди смогут позволить себе сократить рабочую неделю до 15 часов. В некоторых странах связь между производительностью и оплатой труда прервалась: в последнее время повышение производительности приносит пользу только высшим слоям общества. Огромное число социальных программ во многих странах доказывает этот факт. 70 — 100 лет назад в большинстве стран не было политики обеспечения неимущих жильем или размещения бездомных в приютах. Эти программы помогают людям преодолеть самую низкую планку возможных экономических проблем, но явно не похоже на мир утопичного будущего, где все трудятся мало, а средств для жизни имеют много.
Даже Кейнс в своем эссе презирал некоторые из основных идей капитализма, называя денежные мотивы поведения «отвратительной болезнью» и сетовал на то, что «мы превозносим некоторые из самых отвратительных человеческих качеств», имея ввиду алчность и ростовщичество. Есть мнение, что такие пороки развивают человечество на пути технологического прогресса. Однако в какой-то момент мы должны оглянуться назад, чтобы увидеть, как далеко мы продвинулись. Все те достижения технологий и увеличения производительности, что есть у людей сейчас прекрасны, но они практически не изменили общих закономерностей в работе, чего в нашем с вами светлом будущем быть не должно.
Недавняя дискуссия на конференции Международной организации Труда, подхваченная видными российскими политками, о введении четырехдневной рабочей недели пока вызывает больше споров, чем одобрительных высказываний. Исследователи считают, что несмотря на наличие технологий и инструментов для уменьшения рабочего времени, введение норм по его сокращению требует четкого структурирования. Очевидно, что предсказания о полной автоматизации любой деятельности, которой сейчас занимается человек, весьма не состоятельны. Скорее всего мы будем видеть все больше новых профессий и видов труда, которые заполнят привычную нам пятидневную рабочую неделю.
Вероятно сегодня человеку не хватает основополагающей идеи в виде ответа на вопрос для чего ему нужна четырехдневная (15-часовая, трехдневная и так далее) рабочая неделя — только для того, чтобы больше потреблять, больше посвящать жизнь себе или семье, заниматься творчеством или чем-то еще. А не принесет ли сокращение рабочего времени деконструктив в жизнь нашего общества — увеличения числа вредных привычек, неправильного образа жизни или депрессии от ничегонеделания? Чтобы ответить на эти вопросы нам нужна концепция, а не просто идеи или желания. А вы как думаете?
Источник